Серая гранитная пыль въедалась Илье под кожу, забивалась под ногти плотной мукой. Жена его Надя умерла два года назад, оставив после себя рассыпанные по всем углам черные металлические невидимки для волос. На прикроватной тумбочке сох наполовину выдавленный тюбик крема «Бархатные ручки» с запахом химической ромашки. Илья бродил по комнатам и натыкался на табуретки, а спал исключительно на своей половине кровати - боялся помять Надину продавленную подушку.
Сам он никак не мог вытесать ей надгробный камень. Руки отказывались выбивать родное имя на холодном габбро-диабазе. Спасала только чужая работа: порода сопротивлялась, высекала искры из-под скарпеля, отдавала в правое плечо тупой ноющей болью. Илья вгрызался в гранит, сдувая пыль и чувствуя её на зубах и языке. Он прятался за этим шумом.
Кладбище давно стало для него просто местом, где надрывно визжали шлифовальные машинки, приходили-уходили выросшие дети, таскали воду в мутных пластиковых баклажках из-под пива и топтали влажную землю суетливыми шагами - пытались откупиться от мертвых искусственными венками кислотных расцветок. Илья сидел на корточках перед очередной плитой и выбивал зубилом чужие даты, которые оседали на легких колючей крошкой.
Тут же меж ржавых покосившихся оградок патрулировал Комитет. Комитет состоял из одной-единственной кошки-строжихи, серой, суконной, точно старая солдатская шинель. Ступала она тяжело, грузно, безжалостно трамбуя рыхлую почву. Никаких кошачьих мягкостей она себе отроду не позволяла, впечатывая каждый шаг в жирную глину. Илье казалось, что Строжиха различала, кто пришёл поговорить, а кто - отметиться. Илья иногда думал: может, раньше она была строгой женщиной из тех, кто всю жизнь следит, чтобы у других всё было как положено. Вот и после смерти, думал Илья, она не отучилась проверять.
Однажды промозглым вторником Илья выбивал эпитафию на дальнем участке, когда к соседней оградке подошла женщина в необъятном фиолетовом пуховике. Женщина тяжело дышала, волоча за собой клетчатую хозяйственную сумку, опустилась на крашеную деревянную скамейку и долго вытирала вспотевшее лицо бумажным платком. Илья задержал молоток в воздухе, глядя сквозь редкий кустарник.
Женщина расстегнула молнию на сумке, достала засаленный китайский термос, пластиковый контейнер с холодными макаронами, завернутый в фольгу кусок докторской колбасы и разложила всё это богатство прямо на могильной плите, поверх выбитого имени «Николай».
- Ну что, Коля, - заговорила она сиплым, простуженным голосом, наливая в пластиковую крышку дымящийся чай. - Опять у нас трубу в ванной прорвало. Сантехник приходил, пьяный в стельку, три тысячи содрал, ирод. А гречка-то, Коля, гречка опять подорожала. В «Пятерочке» по сто двадцать рублей лежит, представляешь? Ты бы сейчас сказал: бери перловку, дура, перловка честнее.
Она говорила монотонно: перечисляла бытовые беды, жаловалась на цены, на больную поясницу и на хамоватую соседку снизу. Илья слушал это бормотание и чувствовал глухое раздражение. Зачем вообще приходить, если плакать не можешь, думал он. Прийти к мертвому мужу, чтобы обсуждать цены на крупу и пьяных сантехников. Ни слезинки, ни надрыва, цирк, да и только.
И тут из-за покосившегося креста бесшумно вынырнула Строжиха. Илья подобрался: ждал, что сейчас суконная кошка зашипит, выгнет спину и прогонит эту пустую женщину с ее макаронами прочь.
Строжиха подошла вплотную к скамейке, понюхала край фиолетового пуховика, села напротив и аккуратно обернула хвост вокруг передних лап - приготовилась принимать дело. Женщина замолчала на полуслове и уставилась на зверя. Кошка тяжело, по-хозяйски запрыгнула на пухлые колени, потопталась, сминая скользкую ткань, свернулась клубком и затарахтела.
Звук был такой силы, что Илья услышал его сквозь шум ветра. Плечи женщины дрогнули. Ее красные, обветренные руки робко опустились на серую шерсть. И вдруг монотонный рассказ про гречку оборвался страшным, утробным воем. Женщина согнулась пополам и придавила кошку к животу. Захлебывалась слезами, она раскачивалась из стороны в сторону. В этом вое не было слов, только то, что она весь день носила под разговорами о трубах, ценах и больной пояснице. Строжиха лежала тяжело, тарахтела, и боль сама выходила наружу - комьями, хрипом и мокрым лицом.
Илья опустил молоток. Он смотрел на эту чужую, некрасивую скорбь, и у него внутри только крошка сухо-сухо пересыпалась. В нем не было ни макарон, ни гречки, ни слез. Только оцепенение.
Илья ушел домой раньше срока. Не работалось.
Пробовал Илья со Строжихой заговаривать. Подкладывал в пластиковые плошки дешевые сосиски со вкусом картона, те самые, которые Надя при жизни на дух не переносила. Пытался пройти звериную проверку, обмануть ее подземный нюх: усаживался у чужой оградки со скорбным лицом, сутулился и закрывал глаза грязными ладонями - вроде по-настоящему горюет. Строжиха только зыркнет желтым пронзительным глазом и пройдет мимо, даже не принюхается. Илья стоял пустой, как высохшая стеклянная бутылка 
На исходе второго мучительного года Илья вытесал Надин камень - выбрал самый гладкий, блестящий габбро-диабаз. Обошелся без гравированного портрета, выбил зубилом только имя и даты, а потом долго вез эту черную тяжесть на скрипучей тележке через спящее кладбище. Сторож Илью давно знал, пустил на территорию за бутылку беленькой и тактично отвернулся в сторону своей будки.
Ночь навалилась густая и душная, обволакивая кресты плотным туманом. Илья установил тяжелую плиту на подготовленное место, выровнял по строительному уровню, тщательно притоптал взрыхленную землю, сел рядом на корточки и привалился уставшей спиной к чужой ограде. Черный отполированный гранит впитывал ночную сырость. Руки невыносимо гудели от поднятой тяжести, а спину ломило от накопленной усталости, внутри же разливалась прежняя звенящая сухость.
И тут из вязкой темноты вышагнула Строжиха. Она ступала грузно, сминая сухие палые листья. Илья вжался спиной в стылые прутья. Ждал: сейчас зашипит. Кошка подошла вплотную, ткнулась мокрым носом в гранитную пыль на рабочих ботинках - изучала запахи, прыгнула на колени, устроилась поудобнее, свернулась свинцовым клубком, прижала к земле и затарахтела. Илья сидел неподвижно, боясь её спугнуть. Утробная звериная вибрация просочилась сквозь плотную ткань и заполнила бедра тяжелым, мерным гулом. Внезапно левую икру свело противной, тянущей судорогой. Илья поморщился и подумал совершенно некстати, что если сейчас дернет ногой, то окончательно порвет старые рабочие джинсы. Те самые джинсы, купленные еще при Наде на распродаже, с неотстирываемым пятном от вишневого сока на колене. Надя тогда смеялась, отбирая у него щетку: «Не три, Илюш. Вишня - она умнее порошка».
И от мысли этой, и от пятна вишневого, и от голоса Надиного, звенящего вдруг над самым ухом - про вишню эту дурацкую, про порошок - Илью повело и закружило. Словно земля под коленями ухнула вбок, оставляя его висеть над собственной пустотой, куда кошка опускала его своим плотным телом, выжимая из камня воду. Кошка грела его живым, дышащим теплом.
Сперва пошли сухие царапающие всхлипы, разрывающие грудную клетку, после свело судорогой всё нутро и заставило содрогаться в рыданиях. Илья уткнулся мокрым лицом в жесткую серую шерсть, пахнущую горькой полынью и сырой землей, и глухо, на одной ноте завыл. Вода прорвала плотину, вымывая гранитную крошку, размочив то, что два года стояло в нём сухим комом. Он плакал так, как требовал Комитет.
Рассвет выбелил погост влажной пеленой. Илья проснулся на сырой земле с затекшими ногами. Кошки не было. Он провел грязной рукой по лицу - кожа стянулась от соли, поднялся и отряхнул штаны от налипшей глины. Только колено, там, где въелось старое вишневое пятно, теперь мелко и противно мерзло, будто Строжиха вылизала из него кусок человеческого тепла, оставляя себе плату за работу. Илья поправил штанину на мерзлом колене. Уже можно было идти домой.