Расписанные позолоченными кольцами двери распахиваются, приглашая войти внутрь. Марш не звучит, лишь мои шаги гулко раздаются по залу. Я вступаю на густую кровавую ткань ковра, которая тянется от дверей до громоздкого стола, напоминающего заваленный на бок шкаф. Занятых мест на скамьях очень много, люди испуганно оборачиваются, некоторые прикрывают ладонями рты, их глаза широко раскрыты. Те, на кого я смотрю, отводят взгляд.

Меня трясет, зубы стучат, как на холоде. За столом виднеется гроб, фата выступает на его поверхности густой пеной. Я слышу доносящиеся перешептывания, всхлипы и еле сдерживаемый плач.

Зал дворца бракосочетаний огромен. Широкие колонны поддерживают расписной потолок, в его центре – гигантская люстра, нависающая надо мной дамокловым мечом. Окна занавешены, на стенах висят канделябры с зажженными свечами, в воздухе витает искусственный аромат ванили. Разлит полумрак.

Подойдя к столу, останавливаюсь в нескольких метрах от гроба. Я не нахожу сил наклониться и заглянуть в глубину фаты, смотрю перед собой на ссохшуюся регистраторшу. Ее лицо изрезано глубокими морщинами, мелкий подбородок нервно трясется, скулы, втянутые и одеревеневшие, при таком освещении придают ей вид отвратительной старухи.

– Сегодняшний день несет и трагизм, и радость, – дребезжит она. – Заключается страшный брак, который многим тяжело понять, и еще сложнее – одобрить. А радость, поскольку две человеческие души наконец соединяются, и их союз освящается благодатью Божьей милости. Мы уверены, что это благодать, ибо Бог милостив и все поймет, все простит. «Неисповедимы пути Господни» – хочется воскликнуть, взирая на то, что происходит сегодня в этом зале. Уважаемые гости, сегодня еще раз мы можем убедиться, что не человек выбирает свою судьбу, а Бог подчиняет себе человека.

Регистратор переводит дух и, стиснув руки, продолжает:

– Константин, вы поклялись любить эту женщину и сдержали слово. По непостижимому для нас замыслу, Бог забрал у вас физическую оболочку любимого человека, но душа ее, Константин, остается бессмертной. Вы являете пример самоотверженной любви. Любви, готовой на добровольное отречение от мирских радостей, осуждение со стороны недоброжелателей, на жизнь без любимого человека рядом, но с неизменной привязанностью и верностью к ее бессмертной душе.

Регистратор поджимает губы и смотрит в пол. По лицу видно: она не верит тому, что говорит. Текст был подготовлен мной заранее, она заучила его, как школьница ненавистное стихотворение.

– Перед тем как официально заключить брак я хотела бы услышать, является ли ваше желание свободным, искренним, осознанным, – говорит она, поднимая голову. – Константин?

Я разлепляю слипшиеся губы и мое хриплое, раскрошенное «да» облетает зал бракосочетаний.

– Близкие Юлии?

Сидящая в первом ряду заплаканная мать с размазанной тушью судорожно кивает головой, как китайский болванчик. Отец Юли не пришел.

– Прошу скрепить союз подписями в акте гражданского состояния.

– Урод! – кричит кто-то из заднего ряда.

– Извращенец! – вторят ему.

Беру со стола ручку. Холодный озноб, бьющий мое тело, никак не уходит, кончик стержня мелко колотит воздух, но замирает, прижавшись к бумаге. Гелиевое пятно под шариком медленно набухает до размера спичечной головки. Резким движением я вывожу острые вензельные инициалы

– Юлия.

Поворачиваюсь к гробу. Ее тяжело узнать: серо-зеленая кожа, прическа уложена так, как она никогда не носила при жизни, неестественно яркий румянец, впалые закрытые глаза, бесцветные тонкие губы. Длинные накладные ресницы похожи на крылья бабочек. Макияж слишком густой, в полутьме жирные линии смотрятся особенно уродливо. Глядя на ее утопающее в фате тело, уже не складывается ощущение, будто она спит, как это казалось несколько дней назад в морге. На железном столе она выглядела настолько живой, что, казалось, стоит дотронуться до ее плеча – и она зажмурится, приоткроет глаза, и, потянувшись, подарит знакомую утреннюю улыбку. Но сейчас я вижу перед собой труп. И несмотря ни на что, это моя милая Юля. Изящное пышное платье прекрасно ей подходит, так же как и маленькие черные лакированные туфли.

– Больной!

– Падальщик!

Беру со стола папку с листком и ручку, присаживаюсь около гроба. Мне кажется, будто глубокий запах шелкопряда ударяет в нос, а затем исчезает. Касаюсь холодной скользкой руки, что в кожуре белой сетчатой митенки напоминает пойманную рыбу. По спине словно проводят игольчатой катушкой, меня передергивает. Я не угадываю знакомых ощущений, не верится, что несколько дней назад мои губы касались ее аккуратных ноготков, глаза разглядывали тонкие змейки вен на маленькой кисти, а руки осязали ее живое тепло, пульсирующее под кожей. Теперь я с усилием разгибаю серые деревянные пальцы, зажимаю между ними ручку и ставлю кривой крест на месте ее подписи. Ощущение, как от прикосновения к мрамору.

– Антихрист! АНТИХРИСТ! – раздается душераздирающий вопль. Женщина вскакивает со своего места, охрана мигом ее схватывает и голосящую незнакомку выводят из зала.

Остальные молча сидят на местах, слышны лишь беспокойные скрипы скамей и смущенные откашливания. Я делаю вид, что ничего не заметил. Регистратор прочищает горло и церемония возобновляется.

– Дорогие новобрачные, – она немного осекается, но продолжает. – Обручальные кольца – древние символы единства и верности, так в знак бесконечной любви друг к другу обменяйтесь ими, тем самым сплотив ваш брак.

Она берет с тумбы серебряное блюдце, на котором стоят две бронзовые фигурки длинношеих лебедей, в чьих вздернутых клювах подрагивают висящие кольца. Я принимаю блюдце, присаживаюсь около моей невесты. Взяв ее маленькую прохладную ладонь, медленно надеваю кольцо на безымянный палец поверх сетки митенки. Грани крупного алого граната вспыхивают и переливаются, словно в его сердцевине бушует танцующее пламя. У меня перехватывает дыхание, мир вокруг скручивается в спираль, я пробую подняться и едва не заваливаюсь в гроб. Острый приступ страха отступает так же внезапно, как появляется, оглядевшись, с облегчением замечаю, что мое помутнение осталось незамеченным.

Нужно продолжать, взять себя в руки. Накручиваю на свой палец второе кольцо, которое, в отличие от кольца Юли, совсем простое, напоминает подшипник с выгравированными письменами молитвы.

– Содомит! Повесить бы его!

– Что ж, непростая дорога судьбы в конце соединила ваши судьбы семейными узами, – не обратив внимание на выкрик, продолжает регистратор дрожащим голосом. – Отныне вы – муж и жена. Мне остается только одно: обратиться к тем, кто сомневается в законности этого союза, я знаю, такие есть. Здесь собрались верующие люди, все мы ходим под Единым началом: Богом, Творцом, Всевышнем. Как я уже сказала, милостив Он и справедлив, хотя замыслы Его остаются непостижимыми. Он любит нас отеческой любовью, ведь мы – Его дети, и Он – наше все. Пара Константина и Юлии не исключение, их Он тоже любит, наблюдает, как чада Его, давшие обеты при жизни, становятся счастливыми. Испытал Он их или что-то хотел этим показать нам – неведомо, но одно понятно: Творец допустил сей брак, а значит, благословил. А раз так, давайте и мы последуем Его примеру и пожелаем двум душам обрести гармонию, покой, поддержку, ибо обручены они теперь, и нет для них более дорогих и любимых людей, чем они друг для друга.

Из зала доносятся неуверенные редкие аплодисменты. Люди явились не порадоваться за нас, а посмотреть вживую на скандальную свадьбу, о которой кричал интернет, телевидение и газеты. Телевизионщиков не пропустили, но в зале видны вспышки телефонов, а значит, что огласка все-таки будет.

Речь регистратора меня изумляет – такого в заготовленном тексте не было. Эта женщина не порицает меня и Юлиных близких, а занимает нашу сторону. Я не хочу, чтобы окружающие одобряли такой брак или, пожимая плечами, делали вид, будто это сумасбродство тронувшегося от горя невротика. Мне будет достаточно, если люди перестанут осыпать меня угрозами и оскорблениями, а вместо этого попытаются понять, что для меня этот шаг – попытка сохранить связь с тем, кого я любил, и кто навсегда останется частью моей жизни.

– Теперь вы официально муж и жена. Можете поздравить друг друга.

И я, под вновь раздающиеся крики и осуждения, целую невесту. Закрыв глаза и наклонившись, припадаю губами к остаткам серо-бледного рта. Я жду чудесного избавления, будто мой порыв страсти может вселить в нее жизнь, разбудит ее от оков загробного сна, но ее губы отвечают мне ледяной пустотой.

Отстранившись, поднимаюсь с колен, провожу языком по зубам. От невозможно приторного запаха ванили подташнивает и кружится голова, громкие вопли ощущаются ударами камней по черепу, в глубине рта прорастает семечко горечи. Хочется быстрее покончить со всем фарсом, до невыносимости тянет на воздух.

Смотрю на регистратора другими глазами, она стала мне ближе и приятнее остальных присутствующих в зале. Освещение больше не превращает ее в старуху, передо мной растерянная и уставшая женщина. Ободряюще улыбаюсь ей, предлагая закончить. Она еле заметно кивает.

– Ваш союз заключен. Сегодня положено начало истории уникальной семьи. Константин, я вручаю вам первый семейный документ – свидетельство о регистрации брака. Храните его, и пусть он напоминает о том, что рядом с вами есть душа, которая всегда поймет и поможет, а вы в любой момент почувствуете эту небесную поддержку.

Я наклоняюсь вперед, чтобы взять из ее рук серебристую папку, хочу поблагодарить, как вдруг женщина хватает меня за лацкан пиджака, и, вытаращив глаза, точно умоляя, шепчет: «Гонорар, мне обещали гонорар, когда?». Сдержанно улыбнувшись, отцепляю ее руку и забираю папку со свидетельством.

Слышится скрип скамей и шаркающие звуки. Публика поняла: представление окончено. Кто-то подходит положить в гроб цветы и с опасением косятся, будто увидев во мне выбравшегося из клетки хищника, но большинство направляется к выходу. Мама невесты продолжает сидеть с перекошенным лицом, закусив палец, ее обнимает незнакомый бородатый мужчина. У меня нет желания подходить, слушать заново причитания и истерики.

Достаю конверт из внутреннего кармана пиджака, молча протягиваю регистратору. Она выхватывает его, подбирает с пола сумочку, и, не оглядываясь, быстрым цокающим шагом покидает вслед за толпой зал.

Выхожу на улицу через заднюю дверь. Уже стемнело, около дороги зажглись редкие фонари. Свежий воздух возрождающим к жизни порывом дает пощечину, меня встречает косая стена дождя, молния полосует небо. Вода приводит в чувство, облепляя волосы и лицо, заливаясь прохладным ручьем за шиворот. Изнеможение, непрекращающаяся тревога, усталость покидают тело с каждым глубоким выдохом, на их месте пробивается слабый росток спокойствия.

– Эу, жених!

Сзади подходит Глеб и тянет меня за рукав.

– Хоть на крыльцо отойди, а то как пес мокнешь.

Он отдает мне мою куртку, протягивает сигарету, мы молча закуриваем. Для окончательного душевного равновесия не хватает выспаться часов двенадцать.

– Как ты? Вроде, держишься.

– Как в вакууме.

Мы стоим, прислушиваясь к шелестящему дождю и наблюдая его побег через ливневки.

– Будешь на похоронах завтра? – засунув руки в карманы спрашивает Глеб.

– Конечно. Хочешь – приходи.

– Приду.

У припаркованных возле ЗАГСА машинам мельтешат нарядно одетые люди. Дверца стоящего фургона телевизионной станции отъезжает в сторону, с подножки спрыгивают молодая девица с оператором и, что-то выкрикивая, бегут к парковке, на ходу открывая зонты.

Снова вспыхивает молния, несколькими раскатистыми зарядами по небу перекатывается гром. Срабатывает хор автомобильных сигнализаций.

– Сейчас увозить будут, – Глеб кидает бычок, метя в ливневку, но промахивается.

– Погоди. Скажи, чтоб задержались.

Уже взявшись за ручку двери, Глеб замирает.

– В смысле?

– Ты же видел этого, который у них главный? Такой бритый, с татуировками?

– Ну?

– Скажи ему, пусть не закрывают машину. Погрузят ее, а сами еще посидят где-нибудь минут тридцать-сорок. Мне с женой попрощаться надо.

Он недоуменно смотрит на меня.

– Попрощаться в смысле…?

– В смысле.

Глеб открывает и закрывает рот, будто у него в затылке вращается ключ, отвечающий за движение челюсти. Наконец, он сплевывает и уходит.

– Папку со свидетельством захвати, я потом заберу, – кричу вдогонку.

Железная дверь гулко захлопывается за Глебом, я остаюсь в одиночестве. Засунув окурок под решетку окна, выглядываю из-под навеса, но ливень и не думает заканчиваться. Молния вспарывает небо новым ударом. Я засекаю, через сколько разразится гром.