Срезанные цветы – это мертвые цветы: так я их воспринимаю. Стас об этом прекрасно знает, но все равно прислал букет из МЕРТВЫХ алых роз в количестве ста одной штуки. Ничего не скажешь, отличный способ с самого утра испортить мой день рождения!

Вообще-то, Стас собирался приехать сам, и даже уже купил билет на самолет до Питера. Но утром вместо моего молодого человека на проходной университетской общаги появился курьер. А когда я, красная и потная, взобралась-таки со своей неподъемной ношей на пятый этаж (лифт, как обычно, был сломан), Стасу удалось добить меня окончательно.

«Мира, с совершеннолетием! Будь счастлива! P.s. Прости, что не приехал. Думаю, нам надо расстаться» – прочла я текст на поздравительной открытке.

Не могу сказать, что сильно расстроилась. Наши отношения и так дышали на ладан – уж слишком разными мы были. Хотя поначалу все шутили, что противоположности притягиваются, но за полтора года мы со Стасом доказали окружающим, что законы физики в любви не работают. А потом я уехала в Питер и…

… и теперь жутко злилась: Стас бросил меня в мой день рождения! И не как-нибудь, а сообщением на поздравительной открытке – вот же трус! А еще, это случилось именно сейчас, когда я пытаюсь адаптироваться в чужом городе и мучаюсь от одиночества.

Прогуливать пары в самом начале первого курса – идея так себе. Но сидеть на лекциях в растрепанных чувствах было бы еще хуже. И я решила срочно избавиться от букета.

Рассудив, что мертвым цветам самое место на кладбище, направилась именно туда. Неподалеку от университетской общаги имелось одно, и довольно примечательное – Смоленское. Я погуглила и узнала, что его основали аж в 1738 году, и за почти триста лет успели похоронить там очень многих известных людей.

На кладбище я пришла с абсолютно пустой головой – похоже, гуляющий вдоль линий Васильевского острова ветер выдул из нее все мысли и чувства.

Я бродила под накрапывающим дождем между оградок и оставляла розы на тех могилах, к которым, судя по их запущенному виду, уже очень давно никто не приходил. Попутно убирала с них упавшие веточки и протирала влажными салфетками надгробия, кресты и памятники. Наверное, это ужасно глупо, но мне казалось, так я оживляю память о тех, кто здесь похоронен. К тому же, благодаря этому цветы превращались из символа самого идиотского расставания века во что-то более нужное и странно-прекрасное.

Одна из заинтересовавших меня могил не была заброшенной. Совсем наоборот. Там все было чисто, ново, аккуратно и ухожено. Но я не смогла пройти мимо установленного на ней памятника: прекрасный белый Ангел с молитвенно сложенными руками, и капли дождя, как слезы на обращенном к небу лице. А потом я увидела фотографию…

С нее на меня смотрел молодой парень: совершенно обычный, и даже не в моем вкусе, но я не могла отвести от него взгляд. Наверное, это все из-за его глаз цвета безмятежного утреннего неба, добрых и живых.

Никифоров Илья Александрович. Двадцать один год. Умер семь лет назад.

Сейчас ему было бы двадцать восемь. И, возможно, вокруг этих добрых глаз уже появились бы первые морщинки – от того, что он часто улыбался. У него могли быть жена и ребенок, хорошая работа, ипотека, встречи с друзьями по пятницам и отпуск на море два раза в год. Он переводил бы каждый месяц деньги на благотворительность, а еще – на брокерский счет, чтобы покупать акции, и к старости накопить на собственный дом с участком. Дом, в который приезжали бы внуки и просили дедушку Илью разрешить им сходить на чердак, чтобы порыться в пыльных коробках со старыми вещами… Но этого никогда не будет, потому что Илья навсегда остался молодым.

От этой мысли мое сердце сжалось, словно до него дотронулась чья-то ледяная рука. Все-таки, ужасно неправильно, когда умирают добрые люди, да еще и такие молодые.

Моя боль от расставания со Стасом теперь казалась мне незначительной и глупой. Я села на скамеечку, прижимая к себе букет, и слезы потекли по уже мокрым от дождя щекам.

Рядом с Ангелом стояла ваза с увядающими хризантемами. Я вынула из нее старые цветы, а на их место поставила оставшуюся у меня охапку роз. Их было так много, что они еле влезли в вазу. Алые розы и белый Ангел – мы плакали с ним вдвоем.


Я приходила на Смоленское кладбище почти каждый день, сразу после учебных пар. Заглядывала в Ксенюшкину часовню[i], иногда ставила свечку за упокой души, и после этого шла к Илье.

Петербург пока не проник мне под кожу; я все еще ощущала себя чужой и не слишком желанной в этом городе. Учеба в университете оказалась не такой интересной, как представлялась вначале. Мои подруги остались в родном городе, и наше общение стало неестественным и натянутым. Стас ушел из моей жизни насовсем. Отношения с однокурсниками не складывались, а других знакомых и не было.

Наверное, поэтому моим лучшим и пока что единственным другом в Питере стал парень, умерший семь лет назад.

– Привет! Как ты сегодня? – спрашивала я, подходя к его могиле.

Он молчал в ответ. Но мне хватало того, что я просто была здесь и рассказывала Илье о том, что у меня происходит.

В самом начале я решила узнать о нем хоть что-то, и даже нашла его профиль в соцсетях. Информации там оказалось до обидного мало: все та же фотография, парочка поздравлений с днем рождения на стене, и сухое сообщение, отправленное с давно заброшенного аккаунта: «Илюха разбился. Прощание послезавтра в 11:15…». И ни слова о том, как и где это произошло.

Я гадала, была ли это автомобильная или мото-авария. А может, Илья был скалолазом или прыгал с лыжного трамплина. Или произошел какой-то другой несчастный случай? Но потом я решила, что это уже не так важно. Гораздо интереснее было бы узнать, какую музыку он слушал, когда грустил; кто ему больше нравился – собаки или кошки; закидывал ли он руки за голову, сильно задумавшись о чем-то; любил ли гулять под дождем, как я…

У меня даже промелькнула мысль написать кому-то из его списка контактов. К счастью, я вовремя остановилась, представив реакцию людей на сообщение от сумасшедшей сталкерши, выведывающей информацию об их давно погибшем друге.

Дать какое-то определение происходящему со мной я затруднялась. Это, конечно, была не любовь. Вот если бы я встретила настоящего, живого Илью – тогда, возможно… Я просто не могла представить себе, каким он был человеком, и поэтому юноша оставался для меня смутной тенью. Тенью, окутанной облаком из коктейля моих чувств, замешанных на боли и внутренних противоречиях.

Находиться на его могиле, думать о нем, было для меня и радостью, и невыносимой тяжестью. Я безумно желала, чтобы он был жив. Смерть еще не касалась моих близких, не проходила рядом со мной. Я не переживала горечь утраты, но по Илье почему-то убивалась так, словно он был дорогим для меня человеком, и не могла перестать приходить на кладбище.

Однажды я заявилась туда с ярко-желтым букетом. Погода стояла типично питерская, и мне захотелось добавить солнечных красок в эту хмурость.

– Привет! Надеюсь, ты ничего не имеешь против гвоздик, – сказала я, доставая из вазы увядшие красные розы.

– Вообще-то, желтые цветы – к разлуке, – раздался из-за памятника чей-то ворчливый голос.

Так я чуть не обзавелась ранней сединой от страха и познакомилась с Игнатом, кладбищенским рабочим. Хотя, впору было называть его «Игнат Гермагентович» – ведь он на несколько лет старше моей мамы. Но Игнат авторитетно заявил, что до Гермагентовича еще не дорос, и вообще, все тут называют его просто по имени. Он обвел рукой окрестные могилы и весело подмигнул мне.

На Смоленском Игнат работал, сколько себя помнил.

– И супруга моя тоже здесь трудится, в офисе обслуживающей компании, – поделился он, когда мы с ним выкапывали лунки на газоне возле могилы Ильи.

Оказалось, что розы – мертвые розы из моего букета, поставленные в вазу – дали корни.

– Сажать надо, – со знанием дела сказал Игнат.

– А родственники Ильи не пожалуются в администрацию на такую самодеятельность?­ – удивилась я.

– Его родители вместе с младшим сыном Алешей в Москву переехали, как старшего схоронили. Просили меня присматривать за могилкой. Денег переводят каждый месяц, чтобы ухаживал да цветы покупал. Скажу им, что посадил розы. Вряд ли они рассердятся.

– А может, вы знаете, как Илья…

Мой голос сорвался. Игнат ответил, глядя на куст сирени:

– Разбился он, на мосту Бентакура. Девчонка какая-то селфи решила сделать. Забралась на опору и сорвалась, повисла. Илья мимо ехал, бросился спасать. Вытянул ее, а сам…

Игнат вытащил из тачки, доверху заваленной срезанными с кустов ветками, две большие лопаты, и мы принялись за работу.

– Ну вот, сейчас приживутся, потом укроем их к холодам лапником. Глядишь, перезимуют! А там и цвести начнут, – улыбнулся Игнат, любуясь результатами нашего труда.

Мертвое дало начало живому.

Я громко всхлипнула и утерла грязной ладонью нос. Игнат достал из нагрудного кармана куртки упаковку носовых платков и сунул мне в руки.

– Пошли, шмыгалка, – по-отечески добродушно сказал он. – С женой тебя познакомлю. У нее сейчас как раз файв-о-клок ти перед уходом с работы.

Софья оказалась настоящей петербургской интеллигенткой в пятом поколении. Узнав о том, что я приехала с Урала, ни с кем здесь пока не знакома, а из городских достопримечательностей изучила только это самое кладбище, она ужаснулась и тут же взяла надо мной шефство. Вылилось это в наши ежесубботние прогулки по городу, во время которых мы исследовали Петербург, а потом шли пить кофе и есть круассаны в маленьком кафе на канале Грибоедова, с видом на храм Спаса на Крови.

Софья устраивала для меня экскурсии не только по дворцам и музеям. Мы много гуляли по улицам, паркам и скверам; заглядывали в навевающие депрессию дворы-колодцы, в знаменитые питерские парадные, в квартиры известных людей прошлого. И каждое такое местечко голосом Софьи открывало мне свои тайны.

За три месяца я влюбилась в Петербург и уже не могла представить, что когда-то жила без этого города. А Игнат и Софья стали для меня питерскими крестными родителями.

Еще у меня появились две подруги, Лера и Олеся. Мы учились в одной группе и как-то незаметно стали общаться не только в стенах университета.

Илью я не забывала, хоть и приходила к нему теперь не так часто, как раньше: чем ближе была зима и первая сессия, тем меньше свободного времени у меня оставалось.

– Да не переживай ты, Мира, присмотрю я за ним, – успокоил меня Игнат. – А зимними вечерами по темноте на кладбище делать нечего, и даже не вздумай заявляться. Лучше с девчонками своими в кафе сходите.

Так и жили. Хотя я, конечно, все равно мысленно общалась с Ильей каждый вечер перед сном. Теперь мои рассказы были куда радостнее и спокойнее, чем раньше.

За неделю до нового года в Петербурге, наконец-то, пошел снег. И не просто пошел! Он засыпал полгорода, устроив транспортный коллапс и повергнув в шок коммунальные службы.

Сердце забилось быстрее от тревоги и непонятного предвкушения. На одно, очень короткое, мгновение я решила, что это – послание от Ильи, и каким-то неведомым образом нам удастся встретиться. Конец декабря же, волшебство, и я так хотела этого – все возможно!

Но потом до меня дошло, и я грустно улыбнулась: это записка от Софьи. Ведь никто, кроме нее, не знал про мою любовь к кафе «Проза». А принес послание, наверняка, Игнат, заодно и почистил снег. У них с Софьей не было детей; всю свою нерастраченную любовь и заботу они теперь дарили мне.

На душе стало радостно и спокойно, и сегодня я впервые не плакала, стоя у могилы Ильи. А в назначенное время я сидела, нарядная, за нашим с Софьей любимым столиком у окна и любовалась городом – он сиял новогодними огнями и нарядными витринами. Пушистые хлопья снега вальсировали на фоне темного неба, как стая белых кружевных бабочек, и мне казалось, что я вдруг оказалась в сказке.

Я сделала глоток кофе и кинула взгляд в сторону входа: пора бы уже и Софье появиться – на часах начало восьмого. Но вместо нее с улицы вбежал, отряхиваясь от снега, какой-то парень. Он снял пальто и обернулся. На меня внимательно посмотрели глаза цвета безмятежного утреннего неба…

Я вскочила с места, и так и осталась стоять. Ноги словно приросли к полу, тело отказывалось слушаться.

Разговоры людей за соседними столиками, доносящаяся из колонок спокойная музыка, легкий звон кофейных чашек – все стихло, отодвинулось на задний план. Мне показалось, что громкий стук моего сердца заглушает все и гулкими волнами разносится по залу.

– Илья?

Разумом я понимала, что этого не может быть. Нелепость! Случайность! Ведь его не существует, он умер много лет назад… Но душа настойчиво шептала обратное: «Тебе знакома каждая черточка этого лица, ты знаешь – это он».

– Мира?

Парень подошел, заглянул мне в глаза, провел кончиками пальцев по щеке, стирая слезинки – я и не заметила, что плачу.

– Мира, – прошептал он снова и улыбнулся. – Прости, я опоздал. Такие пробки из-за этого снега.


Мой второй питерский сентябрь удивлял теплой безоблачной погодой. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву и оставляли на лике мраморного Ангела глубокие тени, от чего казалось, что тот улыбается.

Алеша закончил красить оградку и отставил в сторону жестяную банку и кисть.

– А ведь завтра будет ровно год, как я увидел тебя, рыдающую, на могиле моего брата, – сказал он, обнимая меня.

– И не подошел, – констатировала я.

Мне уже было известно, что Алеша тогда подумал, будто я – та самая девчонка, из-за которой погиб Илья. Поэтому и не нашел в себе сил подойти. Но чуть позже мое знакомство с Игнатом расставило все по своим местам; они с Алешей стали созваниваться гораздо чаще, и обсуждали уже не только уход за могилой. Так, постепенно узнавая обо мне все больше, Леша решил, что мы с ним непременно должны встретиться. И, конечно, Игнат и Софья с радостью помогли ему организовать то свидание, на котором у меня чуть не случился разрыв сердца.

– Пойдем, Мира? Надо же еще коробки с вещами разобрать. Пора обживать нашу с тобой квартиру!

Алеша потянул меня за собой.

Мы уходили с кладбища, держась за руки. А Илья и белый Ангел, окруженные пышно цветущими алыми розами, улыбаясь смотрели нам вслед.