- Николай Петрович, голубчик, дайте-ка я веревочку поправлю. Совсем запуталась окаянная. Не приведи бог, шейку натрет. Что ж Вы, милгосударь, пуфичек так далеко отставили? Оттолкнули-с что ли? Да и туфля с ножки слетела. А ножка-то, ножка! Ледяная! Застудитесь ведь! Ой, и собачка Ваша драгоценнейшая здесь!

Фрол суетился возле барина, привычно стараясь угодить. Заботливо пододвигал мягкий пуфик с жемчужной пупочкой по центру, долго искал персидскую туфлю с вызывающе загнутым носом, поправлял полы бархатного, темно-синего китайского халата, которые упрямо не хотели чинно прикрывать белейшие ножки барина.

Каминные часы с серебристым звоном пропели семь раз.

Фрол пробыл в спальне еще с четверть часа, то раскладывая шитые золотом подушки, до того в беспорядке раскиданные на кровати, то составляя на серебряный поднос хрустальный ополовиненный штоф и тонкие, изящной работы рюмочки, то прибирая со стола какие-то неоконченные записки, залитые то ли слезами, то ли шампанским.

Наконец, пятясь спиной к двери и часто-часто благоговейно кланяясь, слуга покинул барские покои.

Бодро семеня старческими, но еще сильными ногами в мягких чухонских чунях, - барин великодушно подарил на Рождество девять лет назад. Дай бог ему здоровья и долгие лета! - Фрол прошел по утренней, еще темной анфиладе, привычно остановившись у парадного портрета Николая Петровича, перекрестился, влюбленно глядя на портрет, поцеловал отменно написанную художником-французом ручку барина и, поклонившись в пояс, проследовал дальше, пока не добрался до кухмистерской.

Барин–ясный сокол только так и наказал называть это вместилище божественных ароматов. Так и сказал: «Вместилище». Фрол запомнил.

Войдя в полное, как было ранее сказано, божественных ароматов помещение, Фрол увидел обычно деятельную, но нынче бездвижно сидящую кухарку Авдотью с опухшим лицом и раззявленным в немом плаче ртом.

«Вот ведь бабы!» - недовольно подумал Фрол и громко приказал подать ему крепчайшего чаю с сушками, добавив строго, что после чая ему немедля следует направляться обратно к барину помогать одеваться к завтраку.

- Какого чаю?! – взорвалась Авдотья, воздев к небу свои красивые, полные, словно две половины небесного светила, как выразился поэт, руки.

- Крепчайшего! – нахмурился Фрол и решительно встал из-за стола.

- К какому барину?! Повесился твой барин! И собаку свою повесил. Сначала собаку, а потом сааам! Записку еще написал. На столе валялась.

- Дура! Я был у него только что!

Тут, как пишут в старинных романах сочинители, на Фрола снизошел свет ясности и понимания, сорвав, так сказать, все покровы тайны. Старик внезапно задохнулся, взвыл почище дуры Авдотьи, покачнулся и рухнул на чисто вымытый хорошо вышколенной прислугой стол.