Мако Маэде исполнилось тридцать лет. До этого дня она никого и не думала убивать. Но после — захотела. А главное — попробовала.

Первый опыт был неудачным, но разобраться, почему заклинания не сработали, не удалось. Возможно, помешали роющие носом землю дикие кабаны около входа в святилище, которых выловил желтоватый свет фонаря в руке Мако. Кабаны перевернули на бок бочонок с сакэ и разгромили пирамиду из подношений — жестяных банок с персиками и ананасами. Ничего не разбилось и не пролилось. Крупный кабан разочарованно толкал бочонок мордой, ещё трое помельче топтались рядом. Каменные комаину, полульвы-полупсы, наблюдали за ним, брезгливо сморщившись. Суета! — подумала Мако, отступая. Колдовство требует сосредоточенности, тишины и отсутствия свидетелей, а тут ещё и жившая при храме старушка, заслышав грохот, включила свет, обуваясь в генкане. Нельзя было попасться, да ещё на таком деле! И без того тусклый фонарь пришлось погасить полностью. К главным воротам храма Мако двигалась мелкими, но быстрыми шагами, вытянув вперёд руку — около кустов гортензии надо было повернуть чуть правее, но самих кустов было не различить. Синие цветы видно в темноте хуже кремовых… Чтобы не шуршать гравием, она пошла по центральной дорожке из гладкого камня. Возможно, это тоже было ошибкой, уничтожившей эффект ритуала, ведь по центру ходят только боги. А Мако Маэда была всего лишь женщиной средних лет на подработке-арбайто в книжном магазине. Хотя в ту минуту глаза её сверкали так же яростно, как у самых грозных божеств, окутанных шелками и молниями.

Шагнув за границу храмовой территории, она оглянулась; никто не преследовал её. Комаину остались на местах. Стражи-дзуйдзины не целились в неё из лука. Один из них едва заметно улыбался. Никто не почуял зла. И Мако уверовала в то, что зла в её намерениях не было. Только возмездие. Поэтому она решила продолжить попытки.

Она хотела убить господина Ито, управляющего книжным магазином.

Мако спрашивала себя: когда она впервые ощутила ненависть к господину Ито, непереносимую настолько, что хотелось погрузить пальцы в узкое подреберье и вытащить её оттуда, как рыбу, как улитку, как что-то живое и скользкое? Разве стыд от выволочек начальства не опалял её и без того смуглое лицо? Разве туповатый босс и раньше не обзывал её неповоротливой, никчёмной, ленивой? Всё это было, и не раз. Но в позапрошлом месяце господин Ито поставил для Мако рекордно низкое количество смен. Заработанных денег едва хватило на оплату комнаты в гестхаусе, а на еду пришлось тратить из запасов на «чёрный день». Постепенно каждый день стал «чёрным». В прошлом месяце смен стало ещё меньше — целая неделя без работы стоила не только накоплений, но и отказа от удобной пересадки в метро. Чем длиннее путь, тем дороже проезд; Мако проходила пешком то расстояние, на которое хватало сил. Однажды после поздней смены, вся в пыли от дешёвой фабричной упаковки, Мако осталась ночевать в манга-кафе на железнодорожной станции Уэно. Ночь там стоила дешевле проезда до дома. И зелёный чай, пусть с привкусом бумаги, можно было наливать в неограниченном количестве. Не потревоженная никем из постояльцев, как тени бродивших среди стеллажей с мангой, Мако даже сумела немного расслабиться и подремать в тесном закутке. Она старалась быть аккуратной, правда! Утром отряхнула одежду, умылась в туалете. Но господин Ито весь скривился, зайдя в комнату для персонала. От кого такая вонь! — закричал он. — Ну конечно от тебя, Маэда, кого же ещё! Как ты выйдешь к покупателям в таком виде! Иди разбирай коробки! А, у тебя ещё и день рождения сегодня? Мой тебе подарок — самый маленький штраф из возможных! Радуйся и благодари!

Вот тогда Мако решила его убить. Просто не своими руками.

Мако не была уверена, есть ли у неё душа. Но внутри, за костяной клеткой рёбер, точно было место, где древние синтоистские верования и образы свирепых буддистских дхармапал перемалывались с персонажами современных комиксов глухо и весомо, как камни. Эту внутреннюю работу проделывал каждый японец, ведь быть японцем значит верить одновременно во всё японское, но в первую очередь — в скрытую до поры до времени собственную мощь. Гнев придал Мако сил; никогда прежде ей не хотелось бороться за себя даже с таким тухлым бочонком рыбной требухи, как Ито. А ведь сколько их было — тех, кто насмехался, оскорблял, лишал надбавки, перегружал физической работой в комбини, на складе, в магазине… Пришла их пора!

Несколько книг с магазинной полки, посвященной соединению религий на японской земле, придали ей уверенности в том, что задуманное возможно. Мако, как и все японцы, в предках имела легендарного императора Дзимму, а тот был прямым потомком солнечной богини Аматэрасу. Магия имела силу на этой земле и в этой крови просто как данность. А значит, рассуждала Мако, колдовство попросту не могло не сработать. Главное — тщательная подготовка и соблюдение всех нюансов ритуала. Но Мако никак не могла определиться, как сильно господин Ито должен страдать. Пусть он рухнет на месте, провожаемый на тот свет искрами из её торжествующих глаз, или угасает мучительно и постепенно, неделя за неделей? Поразмыслив, Мако решила, что за недели вялотекущей болезни господин Ито, который, разумеется, не откажется от работы, сможет снова оштрафовать её или лишить нескольких смен. Пусть возмездие свершится быстро и неумолимо, обрывая жизнь господина Ито изящным каллиграфическим мазком.

Мако решила не медлить и в правильную ночь в правильное время — между часом ночи и тремя — пришла в синтоистский храм убивать господина Ито заклинаниями, тщательно прописанными заговорённой кистью.

Глупые кабаны всё испортили.

Утром следующего дня на работу господин Ито пришёл, приосанясь. Неприятно было смотреть на его довольное лоснящееся лицо с нетипичными для азиата высыпаниями, на округлые плечи, стиснутые пиджаком, что был откровенно мал на размер. Не может быть, чтобы это очеловеченное недоразумение тоже было потомком великого императора Дзимму, думала Мако, корёжась от липкости внутренней улитки под ребром. И в перерыве на обед заглатывала книгу про архаичные ритуалы синтоизма быстрее, чем яичный сэндвич.

Новый обряд Мако решила провести на территории буддистского кладбища, но по синтоистскому канону. Ей казалось, что так она сумеет привлечь на свою сторону больше союзников — а в союзники она призывала ночной ветер, тощую кладбищенскую лисицу и прозрачных бледнолицых женщин, качающих головами на длинных шеях за кладбищенскими  воротами. Священную землю, на которую она поднялась в небольшой пригорок, делили сразу два храма. Найти такое место оказалось легко даже в Токио. Неподалёку громыхали поезда на железнодорожной станции, в двухэтажных домах горел свет. Сложнее было избежать камер видеонаблюдения и взглядов припозднившихся гуляк. Когда бредёшь в белом кимоно с тремя зажжёнными свечами на голове, прилаженными на проволочную корону, трудно остаться незамеченной. Поэтому путь до кладбища Мако проделала под плотным синим дождевиком, а свечи зажгла, остановившись перед храмовыми воротами. Они были закрыты, но Мако знала, что за кустами гортензий есть калитка, через которую молодой монах закатывал к храмовым постройкам свой велосипед. На территорию кладбища она ступила полностью подготовленной.

Было около двух часов ночи. У Мако оставалось совсем немного времени на то, чтобы выбрать подходящее дерево и, стараясь издавать как можно меньше звуков, приколотить к нему соломенную фигурку с именем господина Ито так, чтобы никто не заметил и не снял вместе с гвоздём. Свечи на голове Мако качались в такт её движениям, заливая волосы воском. Одна капля оставила красный след на лбу, который Мако потом пришлось прикрывать чёлкой. Краем глаза она замечала, что между каменных стел кладбища кто-то ходит, но разве она сама, вся в белом, не была в этот момент столь же пугающа? Шести ударов молотка оказалось достаточно; Мако сползла чуть вниз по стволу, расправила ветки так, чтобы фигурку на было видно со стороны, и пошла обратно к калитке, несвязно шепча побелевшими губами сутру сердца, хоть это и было совсем не к месту. Всё это ей предстояло проделать ещё шесть ночей подряд.

Испарина на лбу господина Ито придала ей решимости продолжать. Через два дня беднягу обсыпало прыщами больше обычного. Через три он начал жаловался на покалывания в руке. Через четыре Ито, что было совершенно неслыханно, взял один день отгула за свой счёт. На пятый день он вернулся в книжный магазин, но ни с кем не разговаривал, заслонившись ото всех картонными папками с документами. Пиджак стал ему впору. На Мако он не обращал внимания, она же металла на него взгляды каждый раз, когда удавалось из торгового зала занырнуть в кабинет.

Ночи на кладбище измотали и Мако тоже. Её лоб и затылок саднило от следов воска. Старыми гвоздями она оцарапала пальцы. От бессонницы её лицо осунулось, а руки по утрам немели — ночевать приходилось в манга-кафе, скрючившись в компьютерном кресле. Зато господин Ито поставил ей целую неделю рабочих смен подряд, не подозревая, что по ночам у неё тоже, можно сказать, смены…

Последняя ночь, седьмая, оказалась самой тяжёлой. Обитатели кладбища показывались Мако без всякого стеснения (а ведь некоторые были совсем голышом!), но она никого не боялась — скорее, это её побаивались, сопровождая от калитки до дерева и обратно на почтительном расстоянии. Все шесть соломенных кукол для господина Ито были не тронуты. Надёжно приколоченные к стволу ржавыми гвоздями, они растрепались, но не утратили человекообразной формы.

Седьмую куклу Мако прибила к стволу, уже не заботясь о громкости стука — настолько она обессилела от ночных бдений в своём восковом венце. Порыв ветра задул огоньки свечей; с трудом, несколько раз дёрнув себя за голову, Мако сняла проволочный каркас. Она не чувствовала, что на коже образовались розовые проплешины, вокруг которых курчавились сожжённые волосы. Плечи и спина тоже были в воске, шёлк сморщился и потемнел. Кимоно, смятое посреди других в большой цветной ком, Мако купила за тысячу йен неподалёку от храма, в самой непрезентабельной лавке на улице Янака. Они больше не было белым — и больше не было нужно… Улитка из подреберья плавно переместилась в горло Мако — и она сплюнула её прямо на куст гортензии, маленькую, настоящую, мгновенно вскинувшую вверх рожки с глазами. Но разглядеть Мако она не смогла. Та спускалась вниз по склону, избавляясь от кимоно, избавляясь от ненависти к господину Ито, но пропитываясь ненавистью к себе. Впрочем, дело было сделано.

Нового управляющего книжным магазином назначили всего через три дня после кончины господина Ито. Звали его Шин Накамура. По слухам, его перевели в этот филиал из центрального офиса — то есть господин управляющий был за что-то наказан. Это обстоятельство подогревало интерес к его персоне (и, к тому же, он был довольно симпатичным, несмотря на явные проблемы с прикусом, и подтянутым. Вероятность инфаркта, в отличие от господина Ито, у господина Накамуры была ниже).

Для знакомства с управляющим все выстроились в ряд.

— Пахнет чем-то… — протянул господин Накамура, повертев головой. И встретился глазами с женщиной, задвинутой коллегами в самый дальний угол кабинета. Глаза ее сверкали, как у божества-дхармапалы, гневного и непримиримого, а шея, подпирающая заскорузлую голову, казалась длиннее, куда длиннее обычной.
— …чем-то очень аппетитным! — продолжил он. — Это, наверное, из идзакаи внизу? Давайте отметим сегодня начало нашего сотрудничества! Я хочу отблагодарить всех за хорошую работу! Ведь вы несколько дней отлично справлялись без господина Ито!

Ледяной пот стекал за шиворот господина Накамуры. Он был очень восприимчив, но сейчас не мог понять, что именно воспринимал всем нутром, обмирая. «Нужно быть умнее», — пронеслось в его голове. «И осторожнее…» — прошелестело где-то рядом.