Упрямый паук снова протащил паутину. От надгробия матери – к моему.
На сером граните уже была выгравирована надпись: Алена Песцова 1988-….. На месте пропуска потом впишут дату моей смерти. У матери – тоже. Но это уже точно не будет важно. По крайней мере, мне.
- Ну что ты за человек-то такой настырный?! Нет у нас с матерью никакой связи, даже такой тонкой, как твоя паутина, глупый паук.
Пришлось все-таки доставать тряпку. О, это непростая тряпка! Во-первых, она кислотно-зеленого цвета. Меня от него тошнило. Весь мой гардероб состоит из черных вещей. И эта тряпка…А во-вторых… Во-вторых, эта тряпка появилась в день, когда все началось.

Мать пришла с работы неприятно рано. Черт! Мне же полагался еще целый час покоя.
Ее возвращение слышали все. Сначала, с пыхтением в двери протискивалось непомерное эго. Потом влетал уверенный стук каблуков. И вот она вся в коридоре – зычная, прямая, химически завитая, все еще выглаженная. Не знаю, как ей удавалось сохранять белую рубашку и юбку-карандаш без единой помятости. Видимо той же магией, что рисовать одинаковые ниточки вместо бровей. Не подумайте, это не волшебство феи-крестной. Нет. Это магия ведьм, сожженных на кострах, что могли натравить на город полчища мышей или наслать бесплодие на деревенских мужиков.
По стуку каблуков с набойками (отличная работа соседского мастера), все понимали, с чем мать вернулась в дом. Сегодня она вернулась с победой.
- Я урвала нам места на кладбище! Всем! – проторжествовала на всю хрущевскую двушку.
Отец оторвался от телевизора (что бывает с ним нечасто). Старшая сестра покрутила у виска (что бывает с ней часто). Я пялилась на стоящую в коридоре довольную собой женщину, и задавалась вопросом точно ли она моя мать? И если точно, то передается ли безумие по наследству?
- Что ты уставилась как осел на новые ворота?
- Баран, - поправила вроде бы свою мать.
- Да какая разница! – вспыхнула она, в квартире запахло гарью. Отец обратно занырнул в телевизор.
– Так, завтра едем на кладбище смотреть на ворота. Да тьфу на вас. На места наши смотреть. И не вскидывай на меня брови. Вон глаза как закатила – такой и останешься. Алена, кому сказала!
- Лена! Я - Лена! Сто раз говорила, – я развернулась (и, правда, закатив глаза почти до затылка) и пошла в свою комнату. Точнее, как в свою – в нашу с сестрой. Ей стукнуло 18, и стукнуло в голову, что можно шпынять сестру-малолетку. А мне, вообще-то, всего на три года меньше. Настя постоянно включала «Руки Вверх!» и скидывала на меня уборку, безрукая…
Мать бранилась мне вслед.
- Совсем никто не ценит мою заботу! Вы б знали как сложно на Кузьминском места найти! Там, между прочим, мать Пугачевой лежит!
Я закатила глаза еще глубже, куда-то за черепную коробку.

На следующее утро мать выдала каждому по тряпке.
- Лариса, но почему мне розовую? - робко спросил отец.
- Ой, Володь, не гунди. Если тебе принципиально – на, возьми мою. Серая тебе достаточно мужественная? Еще кого-то что-то не устраивает?! - этот взгляд способен все цвета превратить в серые. Мы с сестрой молча мяли тряпки. Я разглядела на линолеуме узор кошки.

На наших местах на кладбище не было ничего кроме железного заборчика с завитушками. Ржавчина, не к месту весело, поедала зеленые завитки ограды.
- Ну что стоим? За дело, вот вам Пемолюкс.

Сама мать отошла покурить. Мужчины вдалеке знаком попросили у нее сигаретку. Мать включила режим красотки и изящно выдвинулась в их сторону.

- Пока вы тут прохлаждались… Настя, ну посмотри не дотерла в углу, взрослая уже, кто тебя в жены такую безрукую возьмет? Так вот, пока вы тут, я там все узнала. Мужики работают давно, могилы копают, ну и так по мелочи. Знают контакты всех нужных людей. Так что я взяла телефончик, - смотрит на записку, - Виктора Викторовича. Он нам по дружеской цене надгробия сделает. Гранитные.

С тех пор каждое первое воскресенье месяца мы ездили на кладбище, чтобы почистить свои надгробия. Первое, конечно, появилось у матери. Портрет на гравюре был десятилетней давности. Помню, это фото. Снимал ее очередной ухажер. Настя говорила, что даже есть где-то фотографии ню. Точнее: «нью» - как выговаривала сестра, типа по-модному. Тогда я не понимала, что это значит. И сейчас лучше бы не понимала. Это провоцирует приступ тошноты и закатившихся глаз. «Интересно, показала ли она свои нью-фото Виктору Викторовичу? По телефону-то всю жизнь уже рассказала».

Отец игнорировал эти часовые хиханьки матери с надгробных дел мастером. Он только сипло хмыкал, когда она особенно звонко смеялась. С тех пор, как папа ушел из органов на раннюю пенсию, он потух, голос стал хриплым. Будто какая-то струна в нем ослабла. Теперь отец ежедневно утопал в телевизоре, выныривая только поесть и поругать врагов режима. Врагов у режима было много.
Но ни у кого не было столько врагов, сколько у матери. Она сама их таковыми назначала. И растаптывала каблуками с набойками. В прошлом году она заняла лишь второе место в конкурсе самых успешных риелторов Москвы. Уверена, что в ту же секунду список врагов пополнился. У победительницы не было шансов удержать титул в следующем году, как и свою карьеру...
Мне же по большому счету ее одержимость работой была на руку. Особенно - время командировок. Я могла водить домой подруг и даже парней. Отцу было все равно. А сестра постоянно пропадала у своего самого_любимого_на_всю_жизнь женатика, который обещал вот-вот развестись.
Моя половина комнаты была увешена постерами Сепультуры, Линкин Парк и всего в таком духе. Сестра крутила у виска (говорю же, часто), но ее мысли были заняты планированием отпуска с «милым карасиком» под видом его командировки в Анапу. Что за бардак в голове у рано созревших девиц?

Я была предоставлена сама себе. Пришлось научиться готовить. Отец не парился о еде, в его мире она появлялась сама по себе. Я готовила пельмени в четырех вариациях, а отец больше всего любил макароны с тушенкой. Они давали нам 15 минут теплого общения. Он вспоминал службу на флоте, фирменные макароны по-флотски от кока Костяна, и красавицу Наташу в порту Мурманска.
- Твоя мать тоже была красавицей, еще какой! Да и сейчас хоть куда! Цени, Ленка, она тебе эти гены тоже передала.
- Надеюсь, гены шизофрении она оставила при себе, - пробурчала я под нос, но отец уже не слушал, по крайней мере меня:
- Добрый день, это выпуск новостей в 14 часов. С вами Екатерина Андреева.

Через некоторое время поездки на собственные могилы перестали быть странными. Мои друзья готы даже завидовали:
- Ну ты крута! У тебя своя могила есть! Давай там тусу устроим?
Но я не чувствовала, что она моя. Это могила некоей Алены. Идеальной дочери решительной матери, на все готовой ради семьи.

Не знаю, почему для меня разница имен стала так важна. Я даже нарисовала портрет этой Алены. Похожа, но с карими глазами. А у меня - серо-зеленые. У нее прямые волосы, а у меня непокладистые кудри. Мы с Аленой шли разными путями, она путем успеха, а я – туманным и сумеречным.

Однажды этот сумеречный путь привел меня под колеса автомобиля. Все случилось через пять лет после истории с могилой (вообще-то, я не планировала в ней так рано оказаться).
Я шла из университета привычной дорогой в недружелюбную квартиру. На пешеходном переходе вспомнила, какой скандал устроила мать, когда я перекрасила стены в черный цвет. Сестра переехала в снятую «милым карасиком» (он все еще не развелся) квартиру, а я обрела полноценное убежище и даже установила на дверь щеколду. Крики матери слышал весь Чертановский район и черти чуть ниже…

Сначала раздался оглушительный визг тормозов. Боль пронзила тело. Я взлетела. Успела лишь подумать: «Ух ты!»
Земля, удар, темнота.

Очнулась в больнице. Левая нога в гипсе, рука примотана к телу. Во рту сухо и железно. Пошевелила пальцами, отлично – все работает. В углу палаты на потрепанном кресле спала мать. Рубашка у нее был сильно измята. Показалось, что она постарела. Я огляделась. На прикроватной тумбочке стояла тарелка трубочек с вареной сгущенкой. Мама их всегда покупала мне в детстве, когда я болела. Я попыталась привстать, но голова закружилась.

Дальше кружилась не только голова, но и события. Оказалось, что на пешеходном переходе меня сбил, не просто идиот, а идиот-сын какой-то правительственной шишки. И, разумеется, делу не дали ход. Но они не знали с кем связались. С моей матерью! Та включила самый мощный режим – разъяренная мать-волчица. От ее рыка вся больница ходила на цыпочках и пряталась по углам. Главврач перед входом в палату глубоко вдыхал и втягивал голову.

Продираясь сквозь сотни препятствий, мать добралась до отца того идиота. Потрясая бумагами, в которых кем-то умело исправлено, что в ДТП виновата я, мать спускала всех волков на депутата. Тот был тертый калач. Точнее сухарь. Точнее камень. Ни угрозы, ни слезы обездоленной матери на него не действовали.
Но волчицы так просто не сдаются.
- Володя, ну что ты сидишь на диване! У тебя дочь чуть не убили, а ты уставился в свой телевизор! Володя, ну Володенька… - отец обернулся. - Володенька, а помнишь того генерала, с которым ты все время на рыбалку ездил. Вышаков, что ли. Позвони ему, Володенька.
- Ну не знаю, как-то неудобно.
- Володя, а ты подумай! В нашем правительстве сидят упыри, которые берут и дают взятки направо и налево. Это из-за них страна с колен никак и не встанет! Вышаков точно поймет. И спасибо тебе скажет. Вот прямо так и скажет: «Владимир Николаевич Песцов хоть и на пенсии, а все еще служит своей стране!»
«Это она хитро придумала», - отметила я, глядя на то, как отец распрямив (не без труда) спину, откашлялся и направился к телефону. Я лежала на диване перед телевизором, с загипсованной ногой, ключица заросла быстрее, и я уже могла аккуратным движением утащить пульт и переключить новости на канал 2х2.
- Ну что? Что сказал?
- Сказал, что позвонит знакомому судье. Надо собирать документы.
Мать сорвалась с места, словно в пожарном отделении раздался сигнал о возгорании.

В среду утром в мою комнату аккуратно постучали. «Ктоо?» - подозрительно спросила я.
- Мать твоя, кто же.
- Открыто.
Мать вошла в комнату, осмотрелась, хотела начать тираду, но проглотила возмущение. Как только не подавилась?
- Алена, Аленушка, нам сегодня надо поехать на осмотр в больницу.
- Не по графику ж вроде.
- Это нужно для суда. Они свежие данные впишут в документы.
- Ну ладно, - я начала сползать с кровати.
- Давай в рюкзак пару футболок сменных положи, пижаму и щетку.
- Зачем? Это же просто осмотр.
- Ну вдруг врачам потребуется больше времени. Да не суетись, я сама соберу. Есть тут у тебя хоть что-то не черного цвета? – мать уже рылась в моем шкафу.
Ворота за нашей машиной закрылись с протяжным скрипом. Я проснулась. Странно, это была не Городская клиническая больница № 31. Ее я узнаю даже спросонья. Пригляделась. На заборе вдоль территории – колючая проволока.
- Эй! Вы куда меня привезли?! – заорала я на всю машину.
- Спокойно, Алена. Это другая больница, - и чуть тише куда-то в бардачок проговорила: «Психиатрическая».
- Что?! Это вы психи! Тебя надо сдать туда! Кто так со своим ребенком поступает?

На следующий день со мной так никто и не заговорил. Кроме персонала. Их словарный запас ограничивался скудными: «Таблетки», «Обед», «Обход» и все в таком духе. Даже ни одной книги здесь не было. Нестерпимо скучно. Я проковыляла весь коридор туда-обратно раз сто. Может мне посчастливится встретить Наполеона или еще какую королеву, как в «Алисе в Зазеркалье»? Но пока из закрытых палат доносились только злобные крики, оскорбления и споры. Скучно – такого и дома полно.

В понедельник, после долгих уговоров, удалось выйти гулять на территорию. Я нашла старую скамейку под деревом и сидела там до самого обеда, а потом и до ужина. Лето пробиралось даже через колючую проволоку. Если долго молчать, то в стрекоте насекомых можно услышать настоящую тишину. Раз в час ее нарушал тарахтящий городской автобус.

В среду мне, наконец-то, сняли гипс. Ура, свобода! Ну как – до забора с колючей проволокой. В четверг одну девочку забрали родители, говорили мало и злым шепотом. Она смотрела в пол, может быть, тоже видела там фигуры котов. Мне было ее жаль.

Событий мало, безумно хотелось гулять дальше территории. Или вообще уйти, но никто не говорил, когда меня выпустят. Такими темпами я скоро превращусь в одну из своих соседок. Сижу за решеткой в темнице сырой, ну не то, чтобы сырой и темной (тут даже стены не мерзкого зеленого, а нейтрального белого цвета). Я словно тигр в клетке. Готова сожрать мать. Впиться мощными когтями в ее белую блузку… Когда она появится? Какого черта?! Надо рвать когти отсюда, тем более нога почти восстановилась… Я начала готовить план побега.

Не знаю в каких недрах моего шкафа завалялась эта розовая футболка со стразами и надписью D&G. Но мать ее нашла и бросила в рюкзак. А! Точно - Настина. Но сейчас эта безвкусная вещь стала бесценной. Я обменяла ее на пятьсот рублей у самой младшей девчонки. Запихнула мятые сотки в карман. В кармане затеплилась надежда. Пока что все шло по плану. Теперь главное, чтобы была смена старого охранника.
- Я в ближайший ларек схожу, куплю шоколадку, а вам сигарет. Хотите? Вам же с поста уходить нельзя…
- Ну даже не знаю, - протянул старый охранник, но я-то видела жажду халявы.
- Ну вот вы Приму курите или Винстон?
- Бонд!
- А хотите я вам Парламент куплю?
- Богатая что ли?
- Так хотите или нет, - я уже стала нервничать – подходило время обеда, а там точно хватятся.
- Ладно, десять минут.

Разумеется, ни в какой ларек я не пошла. Глупый курильщик. Прямо на углу моей темницы была остановка того самого автобуса. Сидя целыми днями на скамейки, я выучила его расписание. На лобовом стекле надпись –
«До м.Выхино». То, что надо.
«Следующая станция Кузьминки». Как иронично. Из темницы – прямо на кладбище. А что? Отличное место подумать в тишине, что делать дальше. Тут меня точно не будут искать.

- Я не Алена! Я - Лена! Идите к черту. К черррту! Сегодня это закончится! - злость вырвалась громким рыком. Мужики (те самые) посмотрели вполоборота, им не привыкать.

Паук прятался от неприятного звука – я скребла по граниту ключами от дома. Алениного дома. Гранит поддавался с трудом. Какой упрямый камень, но я упрямее. Ключи станут моими тигриными когтями. Крр-грр-трр. Я вырвусь из клетки чужой жизни. Крр-грр-трр. Я – Лена, и я свободна!

Паук как ни в чем не бывало плел паутину на могиле с надписью «Алена Песцова 1988-2006». У гранитного надгробия были брошены ключи от дома.