Когда умерла первая, я, конечно, была раздавлена. Мой младший брат тогда был за гранью - в истерике и отчаянии он громко рыдал на ковре в нашей гостиной, пока я звонила то маме, то по случайным объявлениям в газете в зоомагазины, так как контактов ветеринара у нас не было. От чувства ответственности перед братишкой я была скупа на эмоции.

Второй раз от такой же зелёной крошки, только начавшей повторять за мной свое имя, зависело слишком много в моей жизни.

Было подозрительно тихо, когда я вернулась домой. Не слышно ни единого слабого приветственно-зовущего чириканья в ответ на мою возню с ключом еще в подъезде.

Птице он нравился. Отчасти оттого, что он так хорошо ладил с птицей, он нравился и мне. Высокий, такой бледный, что почти прозрачный, он стоял там с вытянутой рукой, пока птица привыкала к его фигуре. Возможно, она даже один раз сама прилетела к нему на руку? Не уверена, но он определённо много раз держал её на руках, и птица совсем не возражала.

Мне нужно было где-то её похоронить - первая мысль после: "Ты не заслужил умереть вот так!"

А как иначе? Как умирают домашние птицы? У них нет права на достойное уединение, как у деревенских собак или кошек. Они вынуждены умирать у всех на виду.

Он пришёл ко мне в тот день сразу после моего сообщения в формате breaking news, чтобы помочь «избавиться от тела». Пока мы готовили наши маленькие нелегальные похороны, меня впервые посетила идея создать вместе с этим человеком жизнь.

Птица была гораздо, гораздо легче, душераздирающе легче, чем прошлым вечером, когда я держала её на пальце ещё живую и уютную. Я завернула ее в обрезок из когда-то любимой футболки. Я бы не осмелилась положить ее в носок. Даже этот маленький кусочек ткани был слишком велик для птицы. Её сухое, искривленное тело утонуло в складках пестрого текстиля. Глаза были закрыты. В противном случае было бы невозможно закрыть их посмертно, как в кино. Я бы испортила направление перышек на её крошечной жёлтой полосатой головке.

Он пришёл, торжественный и трагичный, как герой картины эпохи немецкого романтизма. Мы перебрали мои старые кухонные приборы. Выбор пал на половник, потому что в мире не существует такой маленькой лопаты.

Птица была лёгкой, всё ещё яркой и необратимо сухой, жёсткой внутри этого маленького кусочка ткани.

Помимо того, что это была нелегальная могила для питомца, похоронить её внутри неразлагаемой ткани на общем дворе было бы административно наказуемым правонарушением.

Он настоял на том, чтобы «посмотреть на тело», как в кино. Я сказала, что это будет ужасно печально, и лучше не надо. Но нам пришлось снять ткань, и он посмотрел. И в тот момент я полюбила его ещё больше (или впервые?), когда он ахнул или вздохнул, или и то и другое одновременно. Он был так нежен и искренен в этом коротком грустном вздохе, когда увидел птицу своей девушки, обеих из которых он знал всего несколько месяцев, действительно мертвой.

Позже я стояла там, глядя из окна, и представляла, как зелёные перья становятся серыми. Они изнашиваются, пропитываются богатой кислой почвой, прижаты камнями.

Жёлтые и полосатые перья обесцвечиваются, ничего не остаётся от солнечного света любопытной подвижной головы. Голубой клюв становится мертвенно серым, а индиговые пятна чёрными и грязными.

Маленькие мягкие тёплые куриные лапки навсегда сжаты.

И крошечный скелет теперь весь голый, белый в земле.

Ни одно животное не осквернило могилу, пока там еще было что искать. Рядом был парк, и там часто бродили разные «копатели», но никто из них не приблизился к этому месту, хотя я наблюдала за сменой сезонов почти каждое утро больше года.

Камни оставались там, когда я съезжала из той квартиры и той жизни, и они, вероятно, всё ещё там, как маленькое доказательство моих когда-то существовавших чувств и невинного хрупкого существа.