Сплелись, как плющ и дуб, — накрепко. Щекой к щеке, плечом в плечо: ядовитая сладкая ягода и хрустящий желудь, тугие стебли и шершавый ствол. Мои пальцы оставляли на спине Марата белые пятна, которые медленно возвращали свой цвет — между ними наливались красные полосы. У плюща три вида корней, он оплетает дуб белыми присосками, похожими на маленькие лапки. Я прихватываю подбородок Марата зубами — добралась...
В коридоре, в сумке, зазвонил мой телефон.
— Не отвлекайся, — шепнула я. Марат кивнул.
Телефон затих, потом, словно переведя дыхание, зазвонил снова. Он не просто пел, но еще и вибрировал, и этот утробный звук был похож на нытье брошенного ребенка: воз-з-зьми,  воз-з-зьми...
После третьего повтора я сдалась.
— Ладно, давай я быстренько сбегаю.
Марат откинулся на спину. Я встала на четвереньки, отчего диван завыл всеми пружинами, и, перелезла через уже-почти-мужа. Пара холодных шлепков по полу... Мама, ну, конечно.
— Алё?
— Чего трубку не берешь? — недовольно донеслось мне в ответ. Я потерла лицо и сказала ритуальную ложь:
— Не слышала.
— Не слышала она... Что там слышать-то, в однушке сидите.
— Я на работе поставила на беззвучный...
— Ладно, — мама не слушала. — В общем, это... Баба Паланя умерла. Поедешь завтра на похороны?
— О… Да. Да, конечно.
Я положила трубку, снова сделала два шага, села на остывший охнувший диван.
Марат поцеловал меня в плечо:
— Что случилось?
— Баба Паланя умерла.
— Сочувствую, — он уткнулся в меня лбом. Мы посидели так немного, потом я сказала:
— Давай лучше ляжем.
Я уткнулась носом Марату в подмышку — когда-то в глянцевом журнальчике прочитала, что запах потовых желез любимого мужчины снижает риск онкологии, и с тех пор мы шутили, что он продляет мне жизнь.
Палане было 99 лет и 9 месяцев, ее муж погиб на войне в сорок пятом.
Марат обхватил меня длинными руками, одна его ладонь оказалась у меня внизу живота. Он молчал, бездумно гладил, погружал пальцы в волосы — когда у нас в первый раз дошло до полного обнажения, я ужасно стеснялась, что ему не понравится, что я их не удаляю. Но Марат тогда сказал: «Чего ты боялась? Ты прекрасна, как античная статуя».
Паланя была самым древним, иссохшим корнем нашей семьи. В 45 лет цыганка ей нагадала, что она умрет в пост. 44 года и 9 месяцев после этого она собиралась умирать дважды в год: в Великий и Рождественский пост. Смерть ее все не забирала, только касалась холодными пальцами то здесь, то там. Глохли большие, с ладошку ребенка, уши. Слепли прозрачные голубые глаза. Отказывались ходить больше узловатые ноги.
Паланю ее дети отучили нюхать табак и пить теплое пиво на ужин. Она очень любила говорить, но никто не слушал, и со временем голос ее почти потерял звук.
Она проводила дни, лежа на жесткой тахте и перебирая в пальцах с темными ногтями четки. Иногда приподнимала маленькую ссохшуюся голову в синем платочке и спрашивала глухо, будто из-за деревянной крышки:
— Сейчас три часа?
Да, было три — время она всегда угадывала безошибочно. В глухое ухо кричали: «Да! Да! Да!!!» Она кивала несколько раз и поднимала руку в синих венах, чтобы осенить себя крестом.
Я редко с ней виделась. Помню, что, когда я была десятилетней зубрилкой, она думала, что я еще не умею читать. Помню, что, когда после деноминации прошло несколько лет, она продолжала называть цены в тысячах. Помню, что, когда ей купили таблетки, она отказалась принимать лекарство из-за нарисованного логотипа со змеей — решила, что там яд.
Я заплакала. Спокойные беззвучные слезы стекали по вискам. Слева они падали на руку Марата, справа — впитывались в подушку. Плакать было правильно и хорошо.
На похороны я ходила одна, без Марата — он Паланю даже не знал. На кладбище было зелено, тепло и спокойно, как в парке. Никто не плакал, и только паланина дочь заголосила, когда гроб стали опускать в холодную глубину.